«Альфовцы» уже полвека стоят на страже порядка в стране. О том, как устроено самое элитное силовое подразделение, с какими вызовами сталкиваются его бойцы и что сейчас происходит с системой безопасности в России, рассказал в большом интервью подполковник ФСБ, президент Союза «Офицеры Группы „Альфа“ Алексей Филатов.
— Какие форматы терактов происходили в России за последние 10 лет?
— Я считаю, что захват заложников стал неактуален для террористов. У них другие задачи, которые ставятся при исполнении, — прежде всего, это посеять панику и неуверенность в завтрашнем дне. Террористам уже неважно, погибла тысяча, сто или двое человек, если это может произвести на гражданское население жуткое впечатление. Для таких диверсий не нужно готовиться годами, как например, Исламское государство* разрабатывало захват самолетов 11 сентября 2001 года.
Я думаю, что последние три года перебили статистику за предыдущие годы. Чаще всего встречаются диверсии со стороны украинских спецслужб, которые мы называем терактами. То есть, заходят группы на территорию Российской Федерации, пытаются установить взрывные устройства под инженерными сооружениями. К этому виду относятся также поджоги административных зданий и релейных шкафов на железных дорогах, взрывы путем беспилотников.
Сейчас, чтобы посеять панику, достаточно пяти отморозков, как было в «Крокус-Сити», пяти минут стрельбы в местах большого скопления людей и пожара. Эффект в обществе примерно такой же, а затрат — меньше. Сейчас террористы научились считать деньги. Двухсот-долларового беспилотника, сброшенного в грамотном месте с килограммом тротила с жесткой поражающей оболочкой, хватит, чтобы наделать шума. Эта тенденция на упрощение, удешевление — есть.
— Нет ли такого, что после таких диверсий смысл слова «теракт» в привычном нам значении теряется?
— Я проводил проводил исследования о том, каким образом можно минимизировать последствия, снизить количество терактов. И пришел к выводу, что когда есть жесткое наказание за преступление, неотвратимость его, это приводит к уменьшению желающих их совершать.
Когда подросток или человек предпенсионного возраста с помощью коктейля Молотова поджигает военкомат, это можно по разному квалифицировать с точки зрения уголовного кодекса — от легкой статьи «Хулиганство» до тяжкой «Терроризм».
Вопрос не в том, как называть диверсии, а в том, как прекратить их. Нельзя последствиями это оценивать: мол, погибли люди — это теракт, не погибли — не теракт. Может ни один человек не пострадать, но при этом огромный имиджевый урон власти будет. А когда действие бьет по государственности — это терроризм.
— Как спастись во время теракта?
— Надо попытаться совладать с эмоциями, быть хладнокровным. Но советовать легче, чем находиться в такой ситуации. Психика у всех людей разная. Даже знающий приемы рукопашного боя, физически развитый и умеющий стрелять человек не всегда оказывается адекватен, когда есть реальная угроза его жизни. Как кто себя поведет в такой ситуации, заранее узнать тяжело.
Чаще всего террористическим атакам подвергаются места большого скопления людей, учебные заведения. Будучи школьником или учителем, или зрителем в концертном в зале, ты должен перед посещением понять, как географически устроен объект: где есть запасные выходы и куда в случае ЧП надо бежать. Ни в коем случае на стрельбу бежать не нужно, наоборот — следует выйти из этого периметра.
Если идет огневой контакт в узком коридоре, который условно, пять метров шириной и 20-30 в длину, нужно быстро бежать и желательно неравномерными галсами. Сначала например, налево сделать три шага, затем — направо два. Чтобы возникал эффект неравномерного маятникам, чтобы у стрелка цель на мушке, постоянно ходила то в одну, то в другую сторону. В экстремальной ситуации, если человек грамотно уклоняется и быстро передвигается, даже с десяти метров в него попасть непросто. Пока стрелок прицелится, нажмет на спусковой крючок, уклоняющийся успеет сделать шаг, и пуля пролетит мимо.
Бывают тупиковые ситуации, когда ты понимаешь, что если не зайдешь в эту дверь, то обязательно нарвешься на пулю или нож. И помещение это без эвакуационного выхода. Нужно все равно в него заходить и баррикадироваться — тут уже как повезет.
Не рекомендую, например, с пятого этажа прыгать, спасаясь от ученика, который угрожает зарезать. Потому что вероятность выжить в таком случае минимальная. Сопоставляя эти проблемы, лучше попытаться вдвоем-втроем обезоружить нападающего. Если он, конечно, не с огнестрельным оружием идет. Хотя и в такой безвыходной ситуации можно работать: например, какую-то часть тела подставить и попытаться обезвредить преступника.
— Что сейчас с кадрами в «Альфе»?
— Сейчас много подразделений, которые занимаются похожей работой. Силы специальных операций Минобороны были созданы нашими офицерами, которые в нашем управлении получили боевое крещение и всю науку. С нашими качественными показателями они пришли туда и транслировали эти приемы.
Имидж этих войск Минобороны уже сопоставим с нашим, может быть в чем-то даже сильнее. Кроме того, у них круче финансирование, но работа примерно такая же. И попасть в Минобороны намного проще. Не надо проходить такое сито проверок, которые проходят наши бойцы, попав в Федеральную службу безопасности. У нас до пятого колена смотрят родословную, характеристики из школы.
Когда молодой человек хочет попасть в «Альфу», он не знает, ему через полтора года кивнут и возьмут на службу или же скажут: «Знаете, а у вас двоюродный брат сидел в тюрьме. Вы не подходите». А время ведь идет. Это не как у гражданских, где можно подать документы в несколько ВУЗов, а потом выбирать, куда идти учиться. И на этом этапе он принимает решение: «Зачем так рисковать? Я пойду в Министерство обороны». «Альфе» в этой конкурентной борьбе все сложнее и сложнее.
— Как готовят бойцов вашего элитного подразделения?
— Огневая подготовка в спецназе проходит вне рамок устава внутренней службы при проведении стрельб. Когда мы идем в атаку, а командир невдалеке из пулемета поверх наших голов стреляет — это нормально. И то, такая подготовка не дает гарантий, что в реальном бою у тебя не отнимутся ноги, когда будет стрелять не твой командир, которому ты доверяешь, а преступник. Вот рядом с тобой упал раненый, убитый. И сейчас ты сам можешь быть убит — не понятно, как психика себя поведет.
У нас есть курс молодого бойца. Когда-то он длился 45 дней, потом — на него выделили 7 месяцев. Сейчас, насколько я знаю, он чуть ли не год идет. И на этом курсе людей просят прыгнуть с парашютом, проявить себя в морге при взаимодействии с мертвецами — например, для проведения операций. Смотрят, как человек относится к крови, как он себя ведет в экстремальных ситуациях. Есть специальные упражнения в стесненных условиях, когда человек обездвижен. Ему надо находиться пять-шесть часов, понимая, что его жизнь зависит от действий боевых товарищей. Кого-то проверяет высотой — смотрят, как человек ведет себя без страховки, боится он или нет. Все это говорит о характере.
Часть бойцов, побывав в реальном бою, оценивают ситуацию и говорят: «Я больше не могу туда пойти». Есть люди, которые возвращаются с задания, хоронят боевых товарищей, а потом стискивают зубы с желанием отомстить и говорят: «Пошлите меня в командировку, я хочу этого шакала найти и его уничтожить». Специфическая психика должна быть. Таких людей по зернышку выцепляют. Это золотой запас, можно сказать.
— Я летал в боевые командировки, проводил анкетирование. И был поражён, что мало, кто из бойцов, ставил эту проблему на первый план. Прежде всего писали, что их больше беспокоит жизнь боевого товарища. Они считали, что если их убьют — раз и выключили, и они ничего не чувствуют. Но пройдя несколько раз через потерю друзей, видев глаза вдов и детей, оставшихся без отца, офицеры ставили на первый план этот страх.
Во вторую очередь, они боялись стать инвалидами, которым невозможно будет заниматься в будущем боевой работой. И только на третьем месте стояла потеря собственной жизни.
Опять же, возвращаюсь к тому, что это необычные люди. Некоторые не то что воспринимают это как игру, нельзя сказать, что это отчаянное мужество. Но выходя из боя живым и здоровым, выполнил задачу, видя заплаканные лица людей, которых они освободили, бойцы получают такое эмоциональное удовольствие. Это их поддерживает в понимании, что завтра в такой же операции они могут быть убиты.
— А как ваши семьи к этому относятся?
Перед тем, как зачислить бойца в подразделение, командир приезжает к его семье. И не только, чтобы ознакомиться с условиями жизни, понять, как общаются супруги, дети, какая атмосфера, но и с вопросом: «А согласна ли жена, что ее муж будет служить в подразделении, связанном с большим риском для жизни?» И откровенно говорит жене: «Если вы будете против, такого офицера, какой бы он ни был красавец, хоть как Рэмбо, — мы его не возьмем».
Как правило, ребята приходят молодые, и жены их тоже. Проходит 5−7 лет, рождается один ребенок, второй. Семьи встречаются не только по праздникам, а чаще — на похоронах, на поминальных мероприятиях, на кладбищах. Жены смотрят на вдов, на матерей, потерявших своих сыновей, на детей, оставшихся без кормильца, и проецируют все на себя.
И если ребята у нас специальные, то жены у них обыкновенные. И через 5−7 лет часто бывает такое, что он говорит: «Я хочу второго ребенка». А она ему отвечает: «Будет второй ребенок, только сначала со службы уйди». И к сожалению, есть случаи, когда ночная кукушка «перекуковывает» всех дневных друзей. И люди решают уйти на более спокойную службу. Прежде всего из-за того, что жены начинают очень сильно переживать.
— Какая ситуация в вашей карьере была самой страшной?
Для меня это операция по освобождению заложников в Буденновске. Я был пулеметчиком, отслужил на тот момент три года, и только вышел из статуса молодого сотрудника. «Альфа» тогда попала в тяжелую ситуацию. Во-первых, террористов было больше, чем нас Во-вторых, они были прикрыты не только капитальными стенами, но и живым щитом из заложников. Они кричали, выли. Прошло больше 30 лет, а у меня этот стон до сих пор периодически откликается.
Я четыре часа вел бой. Передо мной лежало два наших офицера, один из которых раненый. Они эти пять метров не могли отползти ко мне за капитальную преграду, все это время я их прикрывал огнем. Наши две попытки их эвакуировать с помощью бронетехники оказались печальными. Бронетехника была сожжена, причем вместе с людьми, которые внутри находились. И только с третьей попытки мы смогли этих офицеров из-под шквального огня забрать.
Мы потеряли трёх человек убитыми и больше 20 тяжело ранили. С точки зрения огневого контакта для нашего подразделения это была самая тяжелая операция.
— Пишут ли «альфовцы» перед уходом на задание завещание?
Лишним скарбом наши товарищи не отягощены — как правило, есть служебная или на службе выданная квартира, которая достанется жене и детям.
Многие из нас очень боятся примет — всяких черных кошек, тринадцатых этажей. Бывало, что бойцу сон приснился, товарищ его расшифровал и сказал: «Тебе надо со службы уходить». Тот не прислушался и через неделю погиб.
Поэтому, нет, завещания не пишутся.
— А какие еще есть у бойцов суеверия?
Это таинство каждый совершает сам с собой. Кто-то иконочку, кто-то фотографию деда-фронтовика носит. Кто-то молится, кто-то воду святую брызгает. Я думаю, что у многих суеверия есть.
— А многие ли из бойцов — верующие?
После операции в Буденновске у нас несколько человек ушло в религию. Такая сублимация произошла. Они ушли от спецназа прямо в мир служений. Кто-то «сел на стакан» — такой стресс был.
Общаясь с ветеранами «Альфы», я вижу, что для них все церковные праздники стали более актуальны, чем это было в молодости. Но это, я думаю, и с возрастом связано. Любой человек вне зависимости от того, верит он или нет, когда попадает в какую-то экстремальную ситуацию, все равно просит помощи у Бога. Когда человек постоянно с ними сталкивается, и он жив и здоров, постепенно он приходит к пониманию, что не без силы Господа Бога обошлось.
— Нужно ли вести переговоры с террористами?
— Это очень эффективная вещь, чтобы достигнуть своих результатов. Задачи, которую они могут решить — это в результате переговоров убедить террористов отказаться от реализации их преступных замыслов.
Это был 2000-й год, Лазаревское. Там в строящейся гостинице взяли несколько человек в заложники. И наш переговорщик, полковник управления «А» Сергей Милицкий в течение 16 часов вел переговоры, хотя было уже указание из Москвы решить быстрее вопрос. Летели гранаты, выстрелы, но он чувствовал, что может без штурма решить этот вопрос. В итоге те сдались, отпустили заложников. Преступники согласились с условием, что их отвезут в Краснодар, а не оставят на этом месте. Они считали, что их убьют, что к ним предвзятое отношение будет. Милицкий выполнил обещания: посадил в автомобиль с минимальной охраной, отвез в Краснодар и сдал в полицию.
Переговоры ведутся, в том числе с целью провести разведку, чтобы понять, сколько преступников, чем они вооружены, какое у них настроение, сколько заложников, в каком они состоянии, какая география объекта. Массу всего можно узнать с помощью переговоров.
— Одна из самых значимых для «Альфы» операций — освобождение заложников в театральном центре на Дубровке. Как ее готовили?
Осенью 2002 года я был откомандирован из подразделения, учился в адъюнктуре Академии ФСБ. Но мои друзья, с которыми я недавно ходил в бой, были подняты по тревоге. Они приехали в ДК «Меридиан», он точная копия театрального комплекса на Дубровке. Прибыл инженер, который строил оба здания.
Очень я переживал. Командир после пятой просьбы взять меня с собой, послал меня куда подальше и сказал: «Не дай бог, что с тобой случится, я до конца не отмоюсь ни перед родственниками, ни перед государством». Но мы ходили с подразделением, смотрели, как каждая группа будет заходить.
Никто не знал, будет ли штурм, но надо было готовиться. Уже были разведданные, где находится главарь, где находятся взрывные устройства, где огневые точки есть. Но самое главное — было понимание, что если произойдет подрыв СВУ, которые были прикреплены к колоннам в центре зала, то здание как карточный домик сложится. И все, кто были на крыше, в самом зале, вокруг него в коридорах и в подвале окажутся в одной братской могиле.
После того как поступили средства защиты, поняли, что будет применен какой-то газ. Но как эффективно он будет применен, на кого и как он подействует, никто не знал. Ребята ехали туда и понимали, что скорее всего они не вернутся из этого боя. Это был первый и, кажется, последний раз.
Идти вот в этот ящик, как в угольный разрез спускаться, зная, что там метан — чиркнет спичка, и все к чертовой матери рванет. Но работа такая, и люди пошли. Да, понимая, что погибнут. Все говорят: «Никто не говорит формулу газа. Это такая большая проблема». Но не в газе суть этой операции. Это был пример массового героизма и мужества личного состава, который по собственной воле за незнакомых людей пошел погибать.
Ребята заходили все в противогазах. Но когда начался огневой контакт, то они поскидывали эти противогазы и воевали в обычной ситуации. Насколько я знаю, двое потеряли сознание, заснули. После того как их вынесли на улицу, по щекам побили, они пришли в себя и еще долго потом служили в подразделении. Весь личный состав проверяли потом, но ничего страшного, никаких отклонений ни у кого не нашли.
Когда наши ребята зашли в зал, первой реакцией был испуг. Все сидят, и никто не двигается. Первая мысль была такая: «Мы их всех убили». Потом кто-то сам встал, кто-то глаза открыл. То есть, на кого-то вообще газ не подействовал, кого-то пришлось выносить.
Многие говорят: «Несвоевременно, неправильно была оказана медицинская помощь». Да, согласен. Но, представьте, нужно было перед штурмом выстроить 500 или 700 карет скорой помощи. У Бараева были сообщники в Москве. В этот момент планировалось еще несколько подрывов — хотели тоннель на Маяковке взорвать. В этот момент и МУР работал, они обезвреживали их. И вы представляете, перед штурмом выстроили кареты скорой помощи — террористы были бы готовы к нему.
— Для сотрудников «Альфы» есть какая-то психологическая разница, когда при теракте в заложниках дети?
— Я рассказывал о своем тяжелом опыте в Буденновске. Одна проблема — это шквальный огонь и капитальное здание, где из каждого окна минимум два ствола вело по нам огонь, численное преимущество и огромное количество боеприпасов. Но вторая — это то, что мы были воспитаны на аксиоме, что ни своими действиями или бездействием нанести ущерб заложнику мы психологически не могли. Нам тяжело было понимать, что в результате операции может кто-то из заложников погибнуть.
Намного сложнее идти на штурм, понимая, что в результате могут погибнуть дети. Беслан это показал. Когда ребята видели выкатившуюся гранату и что в помещении есть дети, они просто накрывали их собой. Они представляли, что это их дети и не могли позволить прекратиться этой маленькой новой жизни.
К сожалению, мы не можем в некоторых операциях гарантировать, что жизнь всех заложников останется сохранена. Потому что в таких масштабных терактах — Беслан, Будённовск и «Норд-Ост» — без жертв провести операцию практически невозможно.
— Что объединяет теракты на Дубровке, в Беслане, Буденновске и в «Крокус Сити Холл»?
— Буденновск был в 1995 году, «Крокус» в 2024-м. Сколько времени прошло — почти 30 лет. Они совершенно разные, совершенно в разных государствах произошли, так скажем. В 1995 году был разброд и шатание: СССР развалился на кучу государств, была практически уничтожена силовая структура.
«Крокус» по погибшим — да, можно сравнить со всеми этими операциями. Но как она была организована? Пять моральных уродов, соблазнившись никчемной кучкой денег, без всяких политических требований, произвели эффект. Случайно получилось, что этот пожар привел к такому количеству жертв. Они даже физически не смогли бы столько человек убить. В периметре они находились 6 или 7 минут. Они боялись, что их поймают на выходе. Они постреляли, бутылку с зажигательной смесью бросили и убежали.
Сравнить это с походом Бараева в «Норд-Ост» нельзя, когда 42 боевика с минами приехали, зашли. Были у него разведчики на территории Москвы. Это была спланированная операция. Единственное общее у этих двух терактов — очень страшный результат.
— Как государство поддерживает членов элитного спецподразделения?
Свою квартиру, когда мне был 31 год, я получил за буденновскую операцию от правительства Москвы. Юрий Михайлович Лужков пять квартир дал на «Альфу», понимая, в какой ситуации мы оказались и что прошли.
Сейчас если погибает офицер и если его семья не имеет достойной квартирой, делается все для этого государством и около государственными структурами. Существует пенсия, у нас она относительно небольшая, но выше среднего все же. Во-вторых, само ветеранское сообщество помогает, мы собираем небольшие деньги ежемесячно вдовам, матерям, проводим для них мероприятия, живем их проблемами. Ребенку детский сад можем пробить, включаем административные ресурсы, чтобы помочь со школой или отправить летом в санаторий. Они остаются в нашей семье, мы за этих вдов отвечаем.
— Как общество в целом относится к «альфовцам»?
В 1982 году я пошел в военное училище в Орле. Нас, курсантов, называли «золотой запас нашей Родины». Там много было женских различных учебных заведений, и на дискотеках, танцах курсант училища это был завидный жених.
По первому месту службы я ходил на работу в военной форме. Когда я пришел в «Альфу» в Москве в 1992-м году, мне сказали: «Ты так не ходи сюда. Иди как-будто ты обычный гражданский. Сейчас такое отношение, что могут в метро погоны сорвать и плюнуть в спину. Не надо».
Когда человек выходит на пенсию, если он остался в нормальном психическом состоянии, то его присутствие в качестве начальника службы безопасности в серьезной коммерческой или государственной структуре всегда приветствовалось. Это уже говорит об имидже, нас брали как человека группы «Альфа». Сейчас лейбл Альфы, он, к сожалению, по чуть-чуть меркнет. Люди, которые должны этот бренд поддерживать, они не понимают, что это такое.
